Биография
Санкт-Петербург.
1813 г.
Старое Акшино.
1815-1820 гг.
Москва.
1820–1829 гг.
Московский университет.
1829-1834 гг.
Ссылка в Пензу.
1835-1838 гг.
Москва.
1839 - 1841 гг.
Старое Акшино.
1846-1856 гг.
Годы эмиграции.
1856-1877 гг.
Творчество
Выставки
Проекты
Учись! Пойми, что знание есть власть;
Умей страдать вопросом и сомненьем,
Умей людей любить с благоговеньем,
И претворяй бунтующую страсть
В смысл красоты и веры благородной:
Живи умно, как человек свободный. Н.П. Огарёв
В сентябре 1829 г. одновременно с Герценом (Фото 1) Огарёв (Фото 2) поступил на физико-математическое отделение Московского университета на правах вольнослушателя. Ему еще не было и шестнадцати лет. Перед тем Нику пришлось выдержать нелегкую борьбу с отцом, который решительно настаивал на том, чтобы его сын начинал коронную службу — единственный надежный путь к достижению высоких чинов. Не желая огорчать отца, который с зимы 1828 г. лежал в постели, разбитый параличом, Ник уступил настойчивому требованию, согласившись поступить на службу. В свою очередь и Огарёв-отец вынужден был пойти навстречу желанию сына учиться в университете. Эти семейные перипетии, по-видимому, и отразились в стихах: Исчезло все — и немец и мадам,
И я один с моим отцом остался.
Я выпросил с великою борьбой,
Чтоб он позволил мне идти в студенты;
Он, наконец, согласье дал, а сам
Уехал жить в далекую деревню.
Вот я один... Усердный математик!
В эту же осень 1829 г. Огарёв-старший, еще не оправившийся от тяжелого недуга, действительно, навсегда покинул Москву и переехал на постоянное жительство в Старое Акшино. В большом московском доме у Никитских ворот (Фото 3) Ник остался один, если не считать камердинера Степана Булатова — родного брата Ивана Михайловича Булатова. Уезжая «в далекую деревню», Платон Богданович поручал сына еще и родственному надзору своего двоюродного брата - сенатора Николая Ивановича Огарёва. По ходатайству сенатора Ник и был определен в Московский архив государственной коллегии иностранных дел. Зачисление на службу, поначалу сверхкомплектное, было произведено, однако, только 11 января 1832 г. Несколько позже Огарёва перевели на вакансию переводчика. Но, будучи сыном богатого помещика, он служил без жалованья и, как отмечается в одном из документов той поры, «делом занимался мало». Пока продвигалось дело оформления на службу, прошло более двух лет. В это время Огарёв вместе с Герценом усердно занимался физико-математическими науками. Но, в отличие от своего друга, он решил не держать выпускных экзаменов. С 25 января 1832 г. Огарёв становится действительным студентом нравственно-политического (юридического) отделения. Но его по-прежнему часто можно было видеть среди студентов словесного отделения — вместе с ними он слушал лекции наиболее популярных профессоров этого отделения, в частности, профессора археологии и теории изящных искусств Н. И. Надеждина. Во всем этом сказалась тяга будущего поэта к энциклопедическому образованию. Это его стремление всячески поддерживал Герцен, который писал ему в это время в одном из писем: «Ты не можешь вообразить, какая деятельность опять у меня: так кровь и кипит; учиться, учиться, а потом писать... Ты, Вадим и я — мы составляем одно целое, будем же жить чисто умственною жизнью; науки (ты понимаешь, что я говорю в обширном смысле), науки пусть займут всю жизнь». Университетская жизнь захватывает Огарёва до такой степени, что никакой другой жизни у него в эти годы, в сущности, и не было, если не считать дружбы с Герценом и другими товарищами. «В аудитории я почувствовал себя дома — на родине. Воспоминание об этом времени оставляет слезу, точно по усопшем друге»,— писал он об этих днях в последние годы своей жизни. Московский университет в 1830-х гг. по праву считался основным центром русского образования и свободомыслия. (Фото 4) Он, по словам Герцена, в особенности «вырос в своем значении вместе с Москвою после 1812 года». Жестокая политическая реакция, захлестнувшая Россию после разгрома декабристского движения, не коснулась его в такой мере, в какой она отразилась на других учебных заведениях страны. Университет, основанный Ломоносовым, был у Николая I «за глазами»— он не мог бывать здесь часто и вмешиваться в его внутреннюю жизнь. Между тем традиции свободомыслия, истинного патриотизма и просвещения были здесь давними и прочными. Об этом свидетельствует, в частности, тот факт, что именно отсюда вышли многие деятели русской культуры и освободительного движения. В стенах Московского университета или университетского пансиона обучались в разное время многие деятели декабристского движения, среди них: Н. И. Тургенев, Н. А. Муравьев, М. А. Фонвизин, И. Д. Якушкин, С. П. Трубецкой, А. А. Тучков, Н. М. Муравьев, Г. А. Римский-Корсаков, М. П. Бестужев-Рюмин. Атмосфера, царившая здесь, во многом напоминала атмосферу Царскосельского лицея, воспитанники которого в своем большинстве тоже оказались в оппозиции к монархии и помещичьему правительству. В конце 20-х — начале 30-х гг. в Московском университете работали передовые, мыслящие профессора, пользовавшиеся авторитетом у лучшей части студенчества. Они стремились ознакомить своих питомцев с новейшими достижениями отечественной и европейской науки и общественно-политической мысли, привить им любовь к знаниям, научить самостоятельному мышлению. Примечательная особенность Московского университета, отмечавшаяся многими его воспитанниками, состояла в том, что в нем не было никакого сословного деления среди студенчества. В него, по словам Герцена, «как в общий резервуар, вливались юные силы России со всех сторон, из всех слоев; в его залах они очищались от предрассудков, захваченных у домашнего очага, приходили к одному уровню, братались между собой и снова разливались во все стороны России, во все слои ее». На эту особенность студенческой жизни Московского университета указывал и К. С. Аксаков, учившийся одновременно с Огарёвым: «Помню я нашу шумную аудиторию, помню это веселое товарищество, это юношество, не справляющееся ни о роде, ни о племени, ни о богатстве, ни о знатности, не хлопочущее о манерах, а постоянно вольно себя выражающее». Мировоззрение студентов формировалось не только профессорскими лекциями. Были и другие источники, из которых питомцы университета черпали свои знания. Важнейшим из этих источников была сама русская жизнь, которая, давая о себе знать на каждом шагу, врывалась и в университетские аудитории. Докатывались до университетских аудиторий и отзвуки важнейших событий Западной Европы. Немного сведений дошло до нас об Огарёве-студенте. Один из его университетских товарищей, Яков Костенецкий, так писал о нем в своих воспоминаниях: «Огарёв ...был серьезен, скромен, всегда как бы задумчив. С ним я хорошо сошелся; мы часто вместе читали по-немецки Шиллера, и он подарил мне четыре стереотипных томика сочинений этого поэта, написав на каждой книжечке: Якову от Николая». Однако этот скромный и с виду тихий студент, поглощенный напряженной внутренней работой, жил всеми интересами шумной, иногда даже буйной студенческой жизни. Как свидетельствует тот же Костенецкий, Огарёв был одним из главных организаторов той обструкции, которую устроили студенты бездарному профессору М. Я. Малову. Эта обструкция вылилась в подлинную демонстрацию протеста против тех порядков, в условиях которых на университетских кафедрах оказывались реакционеры и бездарности типа Малова. Как рассказывает мемуарист, Огарёв привел на помощь своим товарищам с нравственно-политического отделения группу студентов-словесников, а Герцен — целую ватагу математиков, хотя Малов не читал лекций ни словесникам, ни математикам. Как только Малов сказал свою очередную грубость, поднялся невообразимый шум. Студенты, по словам Костенецкого, «вскочили с мест своих, начали ногами уже не шаркать, а колотить о передние доски скамеек, закричали на него: « Вон, вон!» ...и пустили уже в него шапкой, а кто книжкой». (Фото 5) Выбор Огарёвым и Герценом физико-математического отделения университета не был, конечно, случайным. Он был предопределен тем интересом к естествознанию, который отчетливо проявился у обоих друзей еще в отроческие годы. Тяга к «реализму», т. е. к материалистическому миросозерцанию, жажда «анализа и критики» удовлетворялась и лекциями лучших университетских профессоров, и самостоятельным чтением книг по естествознанию и натурфилософии. Огарёв знакомится с произведениями Спинозы, Фихте, Шеллинга, стремясь самостоятельно разобраться в учениях названных философов. С течением времени горизонт познания расширялся. Углублялся и опыт. Занимаясь философией природы, студент Огарёв не пренебрегал и философскими проблемами человеческой истории. Он внимательно читает груды французских историков эпохи Реставрации (Гизо, Тьери, Минье и других), пытаясь уяснить вопрос о закономерностях общественного развития. «Философия истории — это величайший предмет нашего времени,— говорит он.— Меня несколько задач занимают, их бы надобно записать последовательно, но не знаю, будет ли возможно. Они явятся будто поэмы; вот они: 1) Пантеизм и деизм; 2) Философия истории; 3) Натурфилософия; 4) Онтология». Если друзья одобрят эти философские поэмы, добавляет юный мыслитель, то он начнет их печатать. Энциклопедическая образованность не была для Огарёва самоцелью. Наука представлялась ему лишь средством преобразования жизни в соответствии с теми идеалами, которые, как ему казалось, человечество уже выработало. Недаром он все время хлопочет о практической деятельности. В одном из писем этой поры писал Герцену: «Мне уже хочется созидать; из общих начал моей философии истории должен я вывести план ассоциации. Фурье я еще не прочел, но прочту...». Вскоре среди друзей Н.Огарёва появились Николай Сазонов, Николай Сатин, Михаил Носков, Алексей Лахтин и Николай Кетчер. Собирались чаще всего в просторном доме Огарёвых у Никитских ворот в комнате с красными обоями "с позолотой... (Фото 7, Фото 8) Студенческие кружки в стенах Московского университета 1830 годов – явление не только характерное, но и примечательное. Они оказывались единственно возможной формой объединения людей, близких друг другу по взглядам на жизнь. В отличие от кружка Н.Станкевича, где с увлечением разбирались все тонкости немецкой идеалистической философии (Канта, Фихте, Шеллинга, Гегеля) в кружке Огарёва и Герцена на первом плане стояли вопросы общественно-политические. Огарёв и его друзья читали Монтескье, Фурье, Фихте, Шеллинга, Сен-Симона, Руссо. Все это обсуждалось в дружеском кругу, служило предметом горячих споров. Молодой Энгельс называл сен-симонизм «социальной поэзией». Эта сторона в учении французского социалиста-утописта привлекла внимание и Огарёва и его друга Герцена. В общефилософском смысле сен-симонизм импонировал им идеей единства физического и духовного, попыткой рассматривать историю человеческого общества как продолжение истории природы. Созвучной оказывалась и мысль Сен-Симона о «новом христианстве». Огарёв мечтал в это время как раз о такой религии, которая «слилась бы с философией или, лучше сказать, исчезла в философии...» Огарёв и его друзья стремились расширить свой кружок, жаждали такой деятельности, которая приобрела бы общественный характер. С этой целью они разработали план издания собственного журнала, который мыслился энциклопедическим. Однако план издания журнала осуществить не удалось. Над Огарёвым и некоторыми его товарищами уже нависла угроза жандармской расправы. Одним из ее зловещих предвестников был секретный полицейский надзор, установленный над ним летом 1833 г. ..Ранней весной 1833 г. были осуждены к различным наказаниям члены тайного кружка Сунгурова, среди которых был Яков Костенецкий, приговоренный к разжалованию в солдаты и ссылавшийся на Кавказ. Ни у кого из них не было ни одежды, ни обуви, ни денег, хотя всем им предстояла далекая дорога. На помощь пришли товарищи. Иван Кириевский произвел подписку в своем кругу, а Огарёв — среди своих друзей и знакомых. Причем он сам побывал в казармах, повидался с Костенецким и лично ему передал деньги. О дальнейшем рассказывает сам Костенецкий: «На первом ночлеге, в деревне Бицах, куда мы прибыли еще засветло, караульный унтер-офицер отвел нам особую крестьянскую избу, где мы и поместились с караульным солдатом. Вскоре приехали к нам еще раз проститься некоторые из наших товарищей, студенты: Почека, Оболенский, Сатин и Николай Огарёв. Они привезли с собой закусок и вина, и мы, напившись чаю и закусивши, со слезами простились с ними на долгую разлуку. Это свидание было последним звеном, связывавшим меня со студентами и университетом...» И сбор денег, и проводы разжалованных в солдаты студентов – все это со стороны Огарёва было смелым шагом. В декабре того же года Огарёв и поэт Соколовский у подъезда Малого театра распевали Марсельезу, о чем полиция немедля донесла в жандармское управление. Кроме того агент полицейского отделения Скаретка, подосланный в кружок Герцена и Огарёва донес, что ему на одной студенческой вечеринке довелось услышать песни, наполненные гнусными выражениями против верноподданнической присяги. Арест оборвал обучение Огарёва в университете, лишив его возможности держать выпускные экзамены. Дело, которое завели на Огарёва и Герцена, официально назвали «О лицах, певших в Москве пасквильные стихи». (Фото 9) Арест и девятимесячное заключение Огарёва в 1834—1835 гг. явились для него первым серьезным жизненным испытанием — испытанием на мужество, на верность своим идеалам, на дружбу и товарищество. Это испытание было выдержано с честью. Впервые столкнувшись с полицейскими и жандармами лицом к лицу, юный Огарёв проявил качества вдумчивого конспиратора. Герцен поражался его умом, самообладанием и нравственной силой. «Как высок и необъятно высок Огарёв, этого сказать нельзя,— писал он своей будущей жене,— перед этим человеком добровольно склонил бы я голову, ежели бы он не был нераздельною частию меня. Этот человек вполне, весь принадлежит идее и общей деятельности; что для него жизнь, богатство...» Свобода после девятимесячного заключения радовала. Но мучительно было сознание того, что распадался круг друзей и единомышленников, уходила в прошлое золотая пора юности, связанная с Московским университетом. Предстояла разлука с Герценом,— разлука на неопределенно долгое время,— и это камнем давило сердце. Впереди его ждала новая жизнь, открывались новые ее горизонты... Приговор (без судебного разбирательства) был объявлен 31 марта 1835 г., и в этот день под надлежащим жандармским конвоем он был отправлен в ссылку в город Пензу...
 
Сайт создан Логиновым Николаем. Фотограф: Ляпин Андрей.
Информация предоставлена Еленой Владимировной Марфиной.